Мы поговорили с художницей, психологом Екатериной Серомахой о ее работе с океаном, найденными объектами и промышленными полимерами. Ее практика строится на наблюдении, сборе материалов и внимательном отношении к следам, которые оставляет человек в природе. Ее первая серия картин с морскими млекопитающими была создана в 2019 году, под впечатлением от участия в операции по освобождению косаток и белух. Российские учёные совершили беспрецедентную масштабную акцию: они отправили в естественную среду обитания – в Охотское море, 87 белух и 10 касаток. Этот опыт и впечатления повлияли на всю дальнейшую художественную карьеру Екатерины.
В этом интервью художница рассказала о том, как рождаются ее работы, где проходит граница между наукой и искусством, и почему выброшенные предметы могут становиться частью художественного высказывания.
Что вас лично привлекает в теме океана и природы как художника?
Меня привлекает недоступная красота. Океан — это то, что мы никогда не сможем полностью познать или контролировать. Он существует по своим законам, и в этом есть что-то успокаивающее. Когда я работаю над произведениями, которые отсылают к океану или его обитателям, я не пытаюсь изобразить его буквально. Мне интересна его структура, его ритмы — волны, спирали раковин, пути миграции рыб. Эти формы я переношу в свои работы, даже если они выполнены из совершенно чуждых океану материалов, например из пластика.
И, конечно, личный опыт. Вид косаток, выпущенных на свободу, навсегда изменил мое восприятие природы. Это была встреча, после которой невозможно продолжать относиться к океану как к «ресурсу».
Как технически и визуально рождается работа — от наблюдения до финальной формы?
Мой процесс всегда начинается с прогулки или исследования. Это может быть просто прогулка по берегу реки, или же изучение коллекций диатомей. Я собираю не только материал, но и впечатления: тени, игру света, фактуру волн. Этап сбора — самый важный, я могу долго бродить и просто наблюдать.
Затем я возвращаюсь и начинаю сортировать найденное. Я не режу пластик сразу — сначала раскладываю по цвету, по степени поврежденности, по месту находки. И только когда я чувствую, что материал начинает «говорить» со мной, я берусь за его преобразование. Если это живопись — я наношу флюид-арт и позволяю краскам смешиваться подобно течению. Иногда на этом этапе спонтанно добавляются детали: зеркало, которое я встраиваю в центр работы, чтобы зритель увидел своё отражение.
Где для вас проходит граница между научным описанием природы и художественным образом?
Научное описание отвечает на вопрос «как устроено», а художественный образ — «что я чувствую, глядя на это». Я не иллюстрирую научные факты, а ищу в них поэзию. Например, диатомея под микроскопом — это удивительная геометрия, почти архитектура. Моя задача не в том, чтобы точно воспроизвести её строение, а в том, чтобы заставить зрителя почувствовать эту красоту. Иногда я использую научные данные — например, координаты места сбора пластика или карту течений. Но я не встраиваю их как факт, а превращаю в элемент композиции. Так сухая информация становится частью эстетического переживания.
Почему работа с найденными объектами стала для вас самостоятельной художественной практикой?
Потому что это честно. Я не создаю «новую» материю из ничего — я работаю с тем, что уже есть. Это как диалог: я нахожу предмет, который кто-то потерял или выбросил, и я спрашиваю его: «Что ты хочешь сказать?». И этот предмет отвечает, потому что он уже несёт в себе историю. Для меня это превращает творчество из акта созидания в акт внимания. Я не «произвожу» смыслы, я их нахожу в том, что нас окружает. В этом глубокое уважение к материалу — и к тому времени, которое он уже прожил.
Что для вас важно в найденном предмете — его форма, история или контекст обнаружения?
Всё это едино. Форма, история и контекст обнаружения для меня неотделимы. Например, крышка от бутылки, найденная на сингапурской набережной, ценна не сама по себе, а как свидетельство: кто-то её выбросил, она проделала долгий путь, и теперь она здесь. Именно GPS-координаты и краткая история находки для меня так же важны, как и её цвет.
Но если говорить о приоритетах — я обращаю внимание в первую очередь на форму, потому что она сразу вступает в диалог с языком моих картин. Но без контекста и истории это будет не более чем красивый мусор.
Как вы решаете, во что превратится конкретный объект — в картину, инсталляцию или самостоятельный арт-объект?
Это решение очень интуитивное. Иногда я знаю, что найденный предмет станет частью картины, потому что он плоский или имеет интересную фактуру. Если же предмет объёмный и имеет свою собственную «архитектуру» — например, старый аммонит или необычная форма, — я могу сделать из него самостоятельный арт-объект.
Ключевой момент: работа должна звучать. Если предмет «просится» на стену, он становится частью живописи. Если он хочет стоять отдельно — я создаю для него пьедестал. В этом диалоге с материалом главное — услышать, куда он сам стремится.
Вы участвуете в проекте «Искусство. Полимеры. Будущее», запущенном при поддержке центра прикладных разработок «СИБУР ПолиЛаб» в рамках инициативы «Наука как искусство». В этом проекте вы переходите от работы со следами реальности к материалам, созданным индустрией будущего. Как меняется ваш подход художника и исследователя в этом переходе?
Это переход от археологии к проектированию. Когда я работаю с найденным пластиком, я — археолог, который собирает фрагменты прошлого и настоящего. Когда я работаю с промышленными полимерами (гранулы, листы, плёнки), я становлюсь инженером и дизайнером будущего. Я уже не просто нахожу и трансформирую, а задаю вопрос: «Как этот материал будет выглядеть через сто лет?»
В этом переходе важно сохранить метод «археологии настоящего»: я всё ещё исследую материал, но уже не по его прошлой жизни, а по его возможностям. Я могу сплавить пакеты в новую структуру или напечатать на 3D-принтере диатомею — это создает новую форму жизни.
Можно ли рассматривать полимеры как «новую природу» — искусственную материю, которая уже формирует среду будущего?
Да, и это одна из самых захватывающих и пугающих идей. Полимеры уже есть в океане, в почве, в наших организмах. Они стали частью биогеохимического цикла. Мы можем отрицать это, но пластик — это уже «новая природа», которую мы создали и теперь не можем контролировать. В искусстве я исследую эту «искусственную материю» как новую стихию. Мои работы из полимеров — это попытка приручить этот материал, вписать его в эстетический опыт. Если природа когда-нибудь создаст существо, способное перерабатывать пластик, оно, возможно, будет выглядеть именно так.
Где для вас проходит граница между экологическим высказыванием и эстетизацией природы?
Экологическое высказывание для меня — это не «предупреждение» или «обличение», а способность показать, что даже самые проблемные аспекты нашей жизни (например, пластиковые отходы) могут быть переосмыслены через красоту.
Эстетизация для меня — это не «украшательство», а способ сделать проблему видимой. Если я просто покажу мусор, это будет документалистика. Если я покажу его так, что он вызывает удивление, — это эстетика, которая побуждает задуматься.
Граница проходит там, где работа перестает задавать вопросы. Если зритель видит только красивое, но не чувствует вопроса «какой след оставляю я?», — значит, я перешла в чистую декорацию.
Какую задачу вы сегодня ставите перед искусством — фиксировать, исследовать или менять восприятие реальности?
Я ставлю перед искусством задачу «собирать и приглашать». Собирать — фиксировать следы настоящего, которые станут артефактами будущего. Приглашать — создавать пространство, где зритель может встретиться с собой, со своим отражением, со своим собственным следом.
Я хочу, чтобы после встречи с моей работой человек взглянул на мир иначе: заметил крышку на асфальте, задумался о том, какой след оставляет, почувствовал, что даже его усталость может быть красивой и осмысленной. Именно эта микро-изменённая оптика — и есть главная задача, которую я ставлю перед своим искусством.
