Она пишет так, что пятилетний Коля оживает на странице, рисует, злится, учится читать, ходит в музей — и делает это вместе с каждым ребёнком, который держит книгу в руках. Юлия Кузнецова — одна из самых тёплых и честных голосов современной русской детской литературы. В её книгах нет назиданий, зато есть то, что она сама называет «кирпичиком в душе» — тот самый внутренний сдвиг, который остаётся после чтения и меняет человека изнутри.
Её путь начался не в литературной студии, а в больничной палате Морозовской больницы, где вместе с дочкой она увидела настоящий героизм — не громкий, а тихий, повседневный. С тех пор её тексты говорят о том, о чём часто молчат: о страхе, стыде, одиночестве, о том, как трудно и важно учиться, любить, преодолевать. Она не боится сложных тем, но умеет говорить о них так, чтобы не напугать, а поддержать.
В этом интервью Юлия рассказывает, почему уязвимость — это не слабость, а сила, как рождаются её герои — от енота Бориса до мальчика Коли, зачем нужно читать вслух и почему искусственный интеллект никогда не заменит живого переживания. Разговор о том, как детская литература становится пространством, где ребёнок (и взрослый) может распознать себя — и стать чуточку смелее.
Юлия Кузнецова – писательница, лауреат премии «Большая сказка» им. Эдуарда Успенского, лауреат премии им. П. П. Ершова, автор более 40 книг, автор курсов по чтению.
Когда вы сегодня оглядываетесь на свой путь, что кажется вам более важным для возникновения писателя: внутренний импульс или опыт, который просто невозможно было не превратить в текст?
Ю.К. Когда пишешь книги, то нужно и то, и другое. Сначала копишь опыт, который становится частью текста. Например, я сначала наблюдала за трёхлеткой, который открывал для себя мир кисточек и красок, а потом написала сборник рассказов «Коля рисует». Но, конечно, для того, чтобы начать, потребовался импульс. Когда я поняла, что ребёнок не просто рисует, а играет с рисованием в разные истории, которые проживает в процессе творчества, я ощутила тот самый импульс, желание поделиться наблюдениями с миром.
В нескольких интервью вы говорили, что писать начали после рождения дочери и больничного опыта; что именно в этом переживании оказалось для вас не просто биографическим эпизодом, а точкой эстетического и этического выбора?
Ю.К. Всё действительно началось с того, что мы с Машей попали в Морозовскую больницу. И пока мы там лежали, мне и в голову не приходило что-либо писать об этом. А вот когда мы вернулись, я вдруг осознала героизм родителей и ребят, которые проходят непростое лечение в нейрохирургическом отделении. Поняла, что это истории человеческого преодоления, поддержки, любви. И именно глубокий подтекст подтолкнул меня к тому, чтобы писать об этом.
Почему тема уязвимости — детской, семейной, человеческой — так настойчиво возвращается в ваших книгах, и что вы пытаетесь удержать в ней от упрощения и сентиментальности?
Ю.К. Во-первых, уязвимость – это всегда интересно. Я и сама люблю читать такие книги, где героям страшно, стыдно, одиноко. Всегда любопытно, как человек преодолевает эти состояния. Во-вторых, уязвимость сближает. Если герой доверительно рассказывает свою историю читателю, то читатель по-настоящему начинает переживать за него и впитывать опыт. А от упрощения меня всегда спасает честность и искренность. В серии книг «Коля учится читать» я честно пишу о том, что обучение чтению может расстраивать и злить как ребёнка, так и родителя, это нормально. Вопрос в том, как ты с этим справишься. Мои герои щедро делятся идеями.
Как вы понимаете границу между честностью автора и необходимостью беречь читателя, особенно когда пишете для детей и подростков о сложных или болезненных вещах?
Ю.К. У меня трое детей. И я представляю себе, что мой читатель – один из них. Поэтому разговор веду честно, но всё-таки в рамках того, что читатель может постичь в определённом возрасте. Скажем, в книге «Коля в Третьяковской галерее», конечно, приходится объяснять, что такое крепостное право. Но объяснять аккуратно, чтобы не напугать ребёнка, и держать фокус больше на картине и искусстве.
Ваши книги часто работают с опытом, который трудно проговорить прямо; что в литературе для вас важнее — назвать травму или создать пространство, в котором читатель сам сможет её распознать?
Ю.К. Задача писателя – рассказать историю так, чтобы читатель смог сделать из неё выводы. У меня есть книга «История Северного круга», по ней ставят спектакли, эта книга награждена премией «Большая сказка». Там герой проходит через сложный выбор и ответственность за него. Кому-то трудно читать эту книгу, а кто-то наоборот благодарит за то, что я поднимаю непростые темы. Думаю, важно именно создать пространство истории.
Что для вас является признаком подлинного героя: психологическая точность, нравственная сложность или способность сопротивляться обстоятельствам, которые его формируют?
Ю.К. Ну конечно, психологическая точность! Это самое главное. У меня есть детский изобретательский детектив про енота Бориса и курочку Клару. Казалось бы, ну просто детектив о животных. Но нет. Боря и Клара – очень разные по характеру. Он шебутной беззаботный изобретатель, она – ответственная, любит чистоту и порядок. Но именно разные свойства их характеров помогают создать отличный дуэт для расследования, а ещё наполнить книгу смешными диалогами, которые исходят именно из разных психологических особенностей героев.
Есть ли у вас ощущение, что вы постепенно строите единый большой текст из разных книг, где каждая новая история спорит с предыдущей, уточняет её или продолжает?
Ю.К. Я люблю книги-сериалы, у меня их немало. Подростковый сериал – книги в серии «Первая работа». Потом вышли три книги про Варю и Олю – истории о детской дружбе. И вот сейчас я пишу большой сериал про мальчика Колю: как он рисует, читает, ходит по музеям и путешествует. Каждая книга продолжает предыдущую и расширяет пространство, где обитают мои герои.
Когда вы пишете о ребёнке, семье или подростке, насколько вы доверяете памяти, а насколько — наблюдению и художественной интуиции?
Ю. К. Памяти я как-то мало доверяю. Как и все писатели, я люблю фантазировать, поэтому моя память может что-то и дорисовать. Я доверяю своим заметкам, сделанным во время наблюдений. Вот там обычно самая жизнь. Я сейчас работаю над очередным травелогом, про семейные каникулы во Владимире. Пишу про это в Москве. Про Владимир уже многое не помню. Но у меня осталась масса заметок, которые я использую.
Какие из ваших книг вы сегодня считаете не просто удачными, а наиболее точно отвечающими на вопрос, зачем вообще нужна детская литература в современном мире?
Ю.К. Честно говоря, я хочу отметить книгу «Коля в Третьяковской галерее», потому что считаю её особенной. Это сборник художественных историй, которые влюбляют детей в искусство. Рада, что её отметило и литературное сообщество – у книги есть премия имени Петра Ершова.
Что в вашем представлении делает книгу по-настоящему нужной читателю: сюжет, интонация, узнавание себя или тот внутренний сдвиг, который остаётся после чтения?
Ю.К. Я за внутренний сдвиг! Я называю это «новый кирпичик в душе». Я и сама предпочитаю такие книги. Например, сейчас я читаю младшему сыну книгу «Дом отважных трусишек» Юрия Ермолаева. Вот это книга, которая становится таким кирпичиком в душе ребёнка.
Вы много работаете с темой чтения как практики и как культурной привычки; что, на ваш взгляд, сегодня утрачено в отношениях между ребёнком, родителем и книгой?
Ю.К. В наше время все спешат. А чтение книги – медленное занятие. Вот как будто не хватает медленности. И ещё – не стоит всё делегировать аудиокнигам. Важно читать ребёнку вслух. Даже можно своё чтение записывать на диктофон. Родной голос родителя будет ребёнку ближе и милее любой актёрской начитки.
Что вам интереснее как автору: писать историю, которая поддерживает, или историю, которая ставит читателя в интеллектуально и эмоционально неудобное положение?
Ю. К. Я люблю поддерживать людей. Я в соцсетях это всегда делаю. А уж в книгах тем более. Всегда даю надежду на то, что всё будет хорошо.
Как вы относитесь к искусственному интеллекту как к литературному инструменту: это для вас расширение авторских возможностей, технологический вызов или симптом того, что меняется само понятие авторства?
Ю.К. Я не использую искусственный интеллект для сюжетной работы. Однако он здорово помогает искать информацию для книги. Например, когда я работаю над историческим текстом или пишу научную фантастику, искусственный интеллект помогает найти источники информации, где можно почитать о теме, которая меня интересует. Так что для меня лично это расширение возможностей.
Может ли, по-вашему, алгоритм имитировать стиль, но не переживание — и где именно проходит та граница, за которой литература перестаёт быть литературой?
Ю.К. Стиль для меня – это как одежда, которую выбирает автор, но не для себя, а для своего текста. Так что алгоритм может одеть текст во что-то хорошенькое. Но будет ли это стилем? Впрочем, да, стиль можно имитировать. Но настоящая литература там, где есть живое переживание. Его алгоритм пока испытать не может.
Если смотреть вперёд, о каких темах вам ещё важно написать, чтобы не повторять уже найденное, а выйти в новую для себя территорию — художественную, нравственную или философскую?
Ю.К. У меня масса идей, про что ещё написать! Мои герои побывали в Исландии, Испании, на Сатурне. Но во Вселенной ещё столько интересных уголков! Надо их обязательно изучить. Пойду готовить моих персонажей к большому путешествию.
